Она выходит на сцену легко — как будто всю жизнь готовилась к этому моменту. На афро‑русском лице — знакомая для нас улыбка, в голосе — такая же плотная, теплая певучесть, как у Людмила Зыкиной, а в биографии — пересечение двух континентов и эпох. Мари Карне — голос, который умеет удивлять простотой: она родилась в Москве, с десяти лет выступала на большой сцене, а в детстве пела «Огромное небо», подружилась с авторами советской песни и получила благословение композитора Евгения Крылатова. Ее путь — это не только о таланте, но и о том, как находить место музыке в семье инженеров, о принятии и о том, что современный шоу‑бизнес требует не только таланта, но и ресурсов.

«Все дети страны мечтали попасть на „Утреннюю звезду“. И для меня это оказался первый, наверное, очень волнительный конкурсный опыт. Это такое большое и, наверное, основополагающее событие в моей творческой жизни, которое дало толчок ко всему последующему движению», — призналась Мари Карне.

Детство 90‑х у нее неотделимо от простых радостей: тамагочи, бразильские сериалы, «Ну, погоди!», обмен фишками и первая конкурентная сцена. Эти маленькие ритуалы поколения объясняют, почему 30‑летние не всегда понимают 20‑летних: изменился способ общения, выросло значение платформ и алгоритмов. Мари, став преподавателем, видит разницу напрямую: студенты сегодня чаще ждут готовых образцов, в то время как раньше инициативу приносили сами обучающиеся. Этим, по ее словам, и измеряется расстояние между поколениями — не в возрасте, а в привычках и ожиданиях.

«Моя семья абсолютно не связана с музыкой. У меня и мама, и папа — инженеры‑геодезисты. Но в моем доме всегда звучала музыка, самая разная, поскольку моя мама русская, а папа африканец. У меня дома звучали и Майкл Джексон, и Лайонел Ричи, и Дайана Росс», — поделилась Мари Карне.

Она не разделяет себя на части: «русская душою» и внешне «темная». Эта очевидная двойственность для нее — не причина конфликтов, а источник богатства. Мари говорит, что никогда не испытывала давления из‑за цвета кожи, что людям важнее открытость и доброта.

«Считаю, что в душе я русская, хоть и темная снаружи — я светлая внутри. Если ты миру открыт и добр, проблем с цветом кожи не будет», — считает Мари Карне.

Ее отношение к спорным культурным темам строгое, но спокойное: прошлое — часть истории, и пытаться стереть его нельзя — важнее говорить и объяснять. Кстати, о блокировке фильмов и о темнокожей «Русалочке» — Мари выступает против излишней цензуры, но поддерживает осмысленное обращение с историей. Джаз, по ее словам, и другие формы искусства родились в определенных контекстах, и это нужно помнить, чтобы учиться и не повторять ошибок.

«То, что исторически с нами, и то, что было, конечно, может быть, не стоит подвергать какой‑то излишней цензуре. Если в историческом контексте это нужно продемонстрировать, я не вижу в этом ничего такого страшного и оскорбительного», — пояснила Мари Карне.

И все же реальность шоу‑бизнеса непростая. Мари честна: записать трек сегодня может кто угодно, но, чтобы быть услышанным — нужны ресурсы, лейблы, хайп или деньги. Она взросла в эпоху продюсерской монополии, но видит и плюсы новых стриминговых платформ: шанс для новых лиц есть, но бороться за внимание аудитории все равно приходится.

«Для продвижения нужны либо большие финансовые вложения, либо хайп, либо скандал. Сейчас такая система, что каждый день песни выпускают огромное количество людей. Чтобы вывести их до слушателя, нужен некоторый ресурс», — со знанием дела говорит Мари Карне.

Мари не готова продавать себя ради пустой славы, но готова к крупному позитивному хайпу, который продвигает не только ее, но и дело, важное для общества — примером служит ее восторг от промо‑идеи с полетом в космос: такой проект привлек бы всеобщее внимание к профессии и искусству, и это ей близко.

Она бережно хранит свою музыкальную идентичность — любовь к советской песне, уважение к классике и желание находить материалы, которые будут радовать не только публику, но и ее саму. Все это делает Мари Карне не просто интересной исполнительницей, но и тем, с кем хочется говорить еще и еще — о музыке, о памяти, о времени, в котором мы живем.